Адин Штейнзальц, Амос Функенштейн. Социология невежества -
21 >
знание не было открыто для всех членов общества. К примеру, демократическое
афинское общество ограничивалось предельно узкой прослойкой аристократов, со
всех сторон окруженной человеческим морем, состоявшим из женщин, рабов и
варваров, которые не могли быть соучастниками в знании. Тем не менее, знание
это по своей сути являлось открытым. Это значит, что для доступа к предметам
этого знания и для овладения ими не требовались личные качества особого
рода, не было нужды ни в магическом обряде инициации, ни в особого рода
условиях: напротив, сами по себе эти предметы считались открытыми,
предназначенными для постижения и понимания. Поэтому, среди всего прочего, в
этих двух обществах происходила внутренняя социальная распря, вызванная
вопросом, до каких пределов можно раздвигать границы открытого знания, то
есть - перед кем следует открывать открытое знание? Однако наряду с этим
вопросом, находящимся в зависимости от всей совокупности общественных
представлений, существует другой вопрос, связанный с отличием идеала от
действительности. Так, в тех двух обществах, о которых мы упоминали, реально
не всегда существовало открытое знание: тем не менее действительность всегда
оценивалась с точки зрения открытого знания. Открытое знание стало в этих
обществах, в каждом из них по-своему, идеалом знания, идеалом информации.
Тем не менее в этих обществах, как упоминалось, имелись группы людей,
которые были не допущены к учебе, и не только из-за социальных,
экономических и прочих причин, но и потому, что существовала тенденция не
учить их. Например, среди евреев велся спор, следует ли открывать двери
учебных заведений перед теми, кто не в состоянии вносить плату за обучение.
Спор этот, разгоревшийся между школами Шамая и Гиллеля, продолжался во