Цезарь Солодарь. Дикая полынь -
11 >
услышал проходивший по бульвару наш полунищий сосед, сапожник Арон
Дихель.
- А мне сдается, - сказал он, - что я с моей чахоточной женой -
мы совсем особые от барона Ротшильда с его банками и фабриками. Если
он захочет привести из-за границы в подарок моей жене бутыль молока,
то я в моей каморке даже поговорить с ним не смогу: он не знает
по-украински, а я совсем не кумекаю по-французски. А идиш во всех
странах тоже не одинаковый. Нет, не одной мы с Ротшильдом нации, да
еще особой!
Не удивляйтесь, читатель, что то сборище на винницком бульваре,
столь отчетливо запечатлевшееся в памяти парнишки, до сих пор
вспоминается весьма пожилому человеку во многих подробностях. На то
имеются глубокие причины.
Скажу прежде всего о самой существенной. Все без исключения
сионистские агитаторы тогда, на винницком бульваре, много и крикливо
говорили о Палестине, которая ждет, мол, не дождется всех евреев со
всех концов света. А в моем сознании любое упоминание Палестины
неумолимо пробуждало тогда тягостную для сыновнего сердца картину:
обильные слезы моей матери над грустными письмами ее родных,
эмигрировавших в 1910 году в Палестину и горько-горько раскаивавшихся
в этом. В их письмах призывались все кары небесные на голову банкиров
Ротшильдов - попечителей "всемирного израильского союза", в ту пору
сманивавшего евреев в Палестину. В тенета ротшильдовских агентов
попадали, как признавали сами сионисты, наиболее "отчаявшиеся" - те, у
кого оставался единственный выход: селиться на палестинских землях, за
бесценок скупленных еврейскими банкирами у вынужденных уйти из родных
мест арабов.
Я слышал, как мама горестно повторяла фразу из письма своего
отца: "Мы собирались стать в Яффе колонистами, а нас заставляют быть