жизни при полном отсутствии подлинного самосознания. Да, мы
больны, -- горько жалуется Хомяков, -- "мы больны своею
искусственною безнародностью,8) и
если бы не были больны, то и
толковать бы не стали о необходимости народности. Подите-ка,
скажите французу или англичанину или немцу, что он должен
принадлежать своему народу; уговаривайте его на это, и вы
увидите, что он потихоньку будет протягивать руку к вашему
пульсу с безмолвным вопросом: "в своем ли уме этот барин?" Он в
этом отношении здоров и не понимает вас, а мы признаем
законность толков об этом предмете. Почему? Потому что мы
больны".9) Больна "образованная братия",
серьезно больна и сама
власть: "вся земля русская обратилась как бы в корабль, на котором
слышатся только слова немецкой команды".10)
На читателей своих Хомяков смотрел как на людей, одержимых
болезнью искусственной безнародности, а на свои статьи -- как на
лекарство против этой болезни. При таком взгляде вполне
естественно, что в его публицистике на первый план постоянно
выдвигалась чисто служебная, "лекарственная" точка зрения, а
общие теоретические проблемы, не связанные непосредственно с
ней, оставались как бы в тени. Однако, нам теперь уже нетрудно
исправить это невольное извращение перспективы и воспроизвести
концепцию ранних славянофилов по внутреннему "разуму"
поставленных ею вопросов и данных ею ответов.
Каково должно быть истинное, нормальное взаимоотношение
между национальным и вселенским? -- такова проблема. Перед
славянофилами она стояла так же остро, как ныне стоит перед нами.
Является ли народность ограничением общечеловеческого, и нужно
ли отрекаться от родины, чтобы служить человечеству?
Хомяков соглашается -- и это нужно подчеркнуть, -- что
