нравственной ценности вооруженных столкновений, войн, причем
войны России прямо выдаются за "святые". В результате выходит,
что учение о принципиальном равенстве народов сочетается у
славянофилов с учением об их внутреннем, существенном
неравенстве, а провозглашение свободы мирного национального
самоопределения и международного взаимодействия встречается с
теорией единого всемирно избранного народа, побеждающего мир
не только словом внушенной ему свыше правды, но и "Божьим
мечом" на "святой брани".
Теперь мы попробуем подробнее проследить эти контроверзы,
обратившись к подлинным сочинениям двух первых славянофилов.
Герцен был прав, приписывая славянофилам "преувеличенное,
раздражительное чувство народности" и объясняя происхождение
этого чувства "крайностями в другую сторону".5) Действительно,
при чтении славянофильской публицистики постоянно бросается в
глаза ее возбужденный, можно даже сказать, несколько
озлобленный тон. Сплошная полемика, сплошное недовольство
ближайшей средой, сплошное обличение... И нередко эта боевая
музыка заглушает те положительные начала, во славу которых она
гремит. Окружавшая славянофилов историческая обстановка
слишком уж резко противоречила их вере в исключительное
своеобразие и специфическое призвание русской народности.
Именно поэтому их проповедь национальной самобытности
доходила подчас до таких парадоксов и гипербол, что, по
свидетельству того же Герцена, они рисковали навсегда прослыть
"курьезной партией оборотней и чудаков, принадлежащих другому
времени".6) Достаточно сказать, что
"бешеная кротость" этих
"свирепых агнцев" являлась подчас предметом их собственной
насмешки.7)
Их не могло не удручать развитие подражательности в русской
