Вазиф Мейланов. Другое небо.Ложные стереотипы российской демократии.Анализ Чеченского кризиса -
41 >
это разрушение здоровья заключенных, и шли на применение пыток, шли на
разрушение здоровья. А понимал ли это я? Ну конечно, да. В своих тюремных
заявлениях я неизменно называл карцер пыткой и писал прокурорам, что
"никогда не примирюсь с узаконенностью в этой стране пыток заключенных
голодом".
На ссылку я увозился из карцера.
19 января 1987 года в Чистопольскую тюрьму приезжают сотрудники
Прокуратуры Союза Овчаров и Семенов. Я нахожусь в это время на строгом
режиме, идет первый месяц его, и потому я получаю карцерное питание.
Представители Прокуратуры Союза сообщают мне, что они выполняют поручение
Президиума Верхсовета: им даны полномочия выпускать на свободу тех
политзаключенных, которые дадут письменные заверения соблюдать существующие
сейчас в стране законы. У измученных годами заключения людей крадут
победу... Их соблазняют и уговаривают свободой... Бесчеловечие спекулирует
и
играет на человеческом... Измученные, не вполне понимающие что с ними
делают, люди пишут... Так невидимо-неслышимо за тюремными стенами партия
доламывает людей, начавших и жизнями заплативших за изменение жизни в
стране, ставит их просителями и тем готовит себе условие для заявлений: "Это
мы инициаторы гласности и демократии. Это мы начали критику нашей жизни.
Опять, как всегда, источник всего происходящего -- мы!"
Я пишу заявление в Президиум Верхсовета: "Когда бы ни настал день и час
моего освобождения, я буду нарушать советские законы -- статьи 70 и 190-1 УК
РСФСР. Требую исключения их из кодекса."
Тюремщики решают подействовать на меня близкими, 26 февраля 1987 года
меня из Чистопольской тюрьмы привозят в Махачкалинский следственный
изолятор. Устраивают мне в этом изоляторе два свидания с родителями и