Сергей Кирилов. О русской интеллигенции -
9 >
оказались в относительно меньшей мере затронуты порчей. Поэтому
в нем, как ни странно, до некоторой степени сохранилось как бы
некое понятие о подлинной культуре, о том, чем она была раньше.
И отсюда -- традиционное уважение к "барину" как носителю этой
культуры, то есть дореволюционному интеллектуалу. Мужик
"барина", конечно, не любил, но прекрасно отдавал себе отчет в
том, чем тот от него отличается, -- за то, собственно, и не
любил, что ему не приходило в голову почитать себя с ним
"ровней". Но даже ненавидя его, мужик смутно понимал, что в
"барине" есть что-то такое, чего не хватает ему самому и что в
глубине души он не мог не уважать. Советский же интеллигент хот
"барина" в чем-то как бы и "любит" (почитая его себе "ровней" в
социальном смысле), но, в сущности, не уважает, считая себя не
менее "культурным" (да еще, пожалуй, -- более, ибо советская
культура, по его разумению, "выше" и "прогрессивнее"), и своего
сущностного отличия от него даже и не осознает, так как
критерии этого отличия часто ему неведомы.
Да и нельзя сказать, чтобы современные интеллектуалы
хорошо представляли себе облик своих дореволюционных
предшественников. Доходит до того, что в качестве общих мест
фигурируют самые нелепые представления. Мне уже приходилось в
свое время ("Москва", 1992, No 2-4) писать по поводу
смехотворного тезиса о "чиновничестве", не допускающем в свою
среду "образованных разночинцев", из чего якобы и произошла
"интеллигенция". Для некоторых невежественных советских
историков это было нормально (откуда им знать положения "Устава
о службе гражданской", не полезут же они, в самом деле,
разбираться в системе гражданского чинопроизводства,
персональном составе и образовательном уровне тех групп